Великолепное издание книги Вяч. Иванова, впервые вышедшей в 1932 году и ставшей суммой его работ, посвященных поэтике Достоевского.
Романы Федора Михайловича Иванов предлагает читать прежде всего как «трагедии в эпическом облачении», смело сравнивая «Бесы» и «Преступление и наказание» с древнегреческим театром и даже «Илиадой». По его мнению, один из фундаментов поэтики Достоевского заключается в том, что в античную форму классик вкладывает абсолютно христианское содержание. Более того, романы Достоевского позволяют Иванову по-новому взглянуть, скажем, на трагедии Эсхила и увидеть в них пафос осознания греховности и последующего раскаяния. Которые, впрочем, остаются не до конца подлинными, поскольку описаны в дохристианскую эпоху, когда человек еще не обладал необходимыми инструментами познания бытия и восприятия себя в нем. При этом в собственной, сугубо христианской, мифологии Достоевский оставляет простор и для пантеизма, становящегося в его книгах одним из главных источников конфликта и последующей трагедии.
Составители вполне справедливо сопоставляют вклад Иванова в достоевсковедение с вкладом Бахтина. Это подтверждают многочисленные дополнительные материалы, наиболее интересными из которых, как нам кажется, предстают рецензии современников Вяч. Иванова.
Кроме того, в нынешнее издание включены лекции и черновики Вяч. Иванова, в которых он разбирает отдельные элементы прозы Достоевского вроде «Легенды о Великом Инквизиторе». Здесь же можно прочитать лично нас удививший конспект спора о Ницше и Достоевском, разгоревшегося в стенах Бакинского университета между Вяч. Ивановым и Алексеем Крученых.
«„Преступление и наказание” — первое основополагающее откровение Достоевского, краеугольный камень его будущего мировоззрения: откровение мистической вины замкнутой в своем одиночестве личности, которая именно через это свое одиночество выпадает из круга всечеловеческого единства и, как следствие этого, — из сферы действия нравственного закона. Формула отрицательного самоутверждения отдельного человека была найдена: имя ее — отъединение. Замкнутость в себе Раскольникова, проистекающая из первоначального решения его свободной воли, отъединившейся от вселенского целого, находит в совершенном им преступлении окончательное выражение. Не преступление ведет к замкнутости в себе, но, наоборот, из последней рождается попытка испытать силу и автаркию одинокой личности, попытка, предстающая на уровне внешних событий как преступление.
Никакое символическое действие не кажется Достоевскому достаточно выразительным, чтобы дать прочувствовать это особое и трудно постигаемое из-за своей аномальности состояние души отступника, который, подобно Каину, отвергает от себя Бога и людей и чурается всего живого. Когда Раскольников принял протянутую ему по недоразумению милостыню, а потом бросил серебряную монетку в Неву, он знал, что этим своим жестом разрывает последнюю связь с людьми. В рамках самого повествования перед нами предстает не кающийся в убийстве мятежник, а лишь тот, кто не смог снести тяготы гордого подвига отъединения, на который он добровольно пошел, веря в своем безумии, что оно и есть мерило душевного величия».
