«НЕУДЕРЖИМАЯ ТЯГА ПИСАТЬ»
«НЕУДЕРЖИМАЯ ТЯГА ПИСАТЬ»
Чтение книги для меня – словно разговор с её автором. В этом смысле книга начинающего автора всегда авантюра, прыжок в неизвестное. Как знать, окажется ли собеседник умён, или чересчур наивен, захочет ли со мной говорить, или будет отделываться общими фразами и оценочными суждениями?
Когда я услышала о сборнике рассказов Алексея Небыкова «Неодолимая тишина света», меня заинтересовал и жанр – «русская хтоническая проза», и звучавшие на презентации темы рассказов и замах автора – «не просто напугать читателя, как в каком-то голливуде, а в духе Толстого поговорить о вечном, о духовности, о душе». Подкупили и отзывы рецензентов. «Точный, красочный язык», – пишет Роман Сенчин. «Концептуальный, выверенно-цельный сборник» – характеризует Иван Родионов. Вообще, волна хайпа для сборника начинающего автора необычайная. Интервью с «Комсомольской правдой» и множество позитивных отзывов от литераторов и блогеров. И вот я, наслушавшись истории написания, приобрела себе экземпляр.
Что ж. Начну с того, что меня действительно порадовало в книге. Это, во-первых, со вкусом выполненная обложка авторства замечательного Арабо Саргсяна, культового практика и создателя нескольких весьма толковых колод Таро. Во-вторых, это красивое поэтическое название сборника. В-третьих, необычные, незаезженные темы рассказов. Темные традиции русичей, история Сахалина (почти неизвестная у нас, в европейской части РФ!), японский фольклор глазами дальневосточника – основные источники сюжетов книги. Как же автор обходится с ними?
Первый рассказ – «Сани», своеобразная аллегория на конфликт Хроноса и Зевса, как было отмечено на презентации. Язык здесь весьма необычный, с множеством диалектизмов (или авторизмов?) и бесконечными синтаксическими инверсиями, отчего кажется, что действие происходит не ранее, чем в конце 19 века в глухой сибирской деревне. Так как в тексте не присутствует каких-то временных отметок, то с архаичным языком я могу согласиться. Рассказ заканчивается победой «Хроноса» и разрушением условного оплота человечности. Мораль этого текста оказалась мне неподвластна, – как будто автор показал просто кусочек жизненной несправедливости. Да, так бывает, иногда эгоистичные родители уничтожают своих детей и весь свой род. Но для того, чтоб это увидеть, необязательно читать книгу Небыкова, достаточно посмотреть в окно.
Следующий рассказ, «Тиромалка», написан точно таким же языком и в той же стилистике, что и первый, отчего я подумала, что место действия та же сибирская деревушка. Тем удивительнее было столкнуться с логическими и лексическими несостыковками: деревня в промышленных масштабах производит молочные продукты, в лесах бродит какой-то скандинавский мужик с волшебным сыром, увлекающим детей в лес, а в тексте встречаются слова «магазин», «чеддер», «кардиган», «бордюр». Здесь же страдает и сюжетная арка – весь рассказ описывает деревенскую девочку, пытающуюся принять свой дар ведьмы, ее отношения с бабушкой, и в целом повествование очень размеренное. Зато в последних абзацах вдруг из-под земли вырастает тот самый таинственный мужик, из кустов выпрыгивает отец девочки, и происходит втрое больше событий, чем за двадцать предыдущих страниц.
В «Улыбке льда» архаичный язык с постоянными инверсиями сохраняется, и становится совершенно непонятно, зачем он нужен. Ведь действие уже совершенно точно происходит в современности. Коммерческий турист отделяется от группы и проваливается в ледовую пещеру. Здесь он попадает в некий лагерь – то ли чистилище, то ли ад альпинистов из разных стран, погибших на этой горе в разные века. Кроме экспозиции, передаваемой в бесконечных разговорах у огня, в рассказе почти ничего не происходит. Герой рассматривает мультинациональный лагерь, и костровые диалоги прерываются довольно сухими вставками из Википедии, объясняющими историю той или иной группы. В конце концов вырваться удается, и я вместе с героем радуюсь, что этот тягомотный ад (или чистилище?) корявого и скучного текста закончился. Но это еще даже не середина книги.
Следующий рассказ, про современных людоедов, меня порадовал по-хорошему жуткой фразой «жрали друг друга до последних соков». Обратный ход времени тоже не вызывает недоумения. Однако разговор участников конференции кажется слишком нарочитым. Из диалогов создается впечатление, что съесть главного героя антагонисты вознамерились заранее, для развлечения, а не в процессе тяжелых лишений, и открыто говорили об этом при свидетелях. Из-за этого ситуация выглядит слишком гротескной, ненатуральной, будто во Владивостоке любой ученый – вурдалак.
Следующий текст «Обещание Карафуто». Здесь наиболее ярко проявляется желание автора «научить» чему-то читателя, навязать свои субъективные убеждения прямо «в лоб». Начинает он с очень пристрастного описания морского промысла японцев, которых выставляет практически такими же садистами и вурдалаками, как людоеды из предыдущего рассказа, а заканчивает поэтической одой русским. «Милосердием воля их была озарена. ... Но то лишь хуже воспаляло высокомерие прежних владельцев. ... И покидали они остров, не принимая дружбы. Уходили озлобленные, понурые затаившиеся. ... И русский человек вновь протянул руку.» И вроде меня, как русского человека, должна гордость обуять, а накрывает огорчение и испанский стыд за такое бестактное, эгоистичное изображение соседского народа. Не бывает людей-абсолютных злодеев, как не бывает и злодейских стран или наций. Хтонь и свет уживаются в одном человеке, и ужас в этом. Ну и в дичайшем упрощении, предложенном автором.
Следующий текст дал название всему сборнику, и представляет собой старинный (и довольно избитый) кельтский сюжет о воине, проведшем в волшебном месте несколько дней, в то время как в реальном мире прошли десятилетия. С той лишь разницей, что у Небыкова действие происходит в сказочной Японии. Заканчивается рассказ уже полюбившимся автору ходом – нравоучительной сентенцией: «Неспособность сдержать обещание – самая большая пытка». В современных реалиях сентенция как будто довольно спорная. Хочется сказать главному герою (и автору) просто: «Не можешь отпустить то, что не в твоей власти, – иди к психологу, проработайся».
Последний рассказ на японскую тематику (но не последний в сборнике!) трудно охарактеризовать. Хотя бы потому, что сюжет его остался для меня загадочен и неясен. Плюс к концу книги становится невероятно сложно продираться сквозь заросли синтаксических инверсий, превращающих текст в неудобоваримое месиво из слов. К счастью, свой основной посыл автор снова доносит мне прямо «в лоб» в конце рассказа: «... не так уж несуществимы люди. Способны противостоять судьбе. ... И пускай моё сердце разбито, я знаю теперь, как сильно может оно дорожить.» Спасибо, автор, но про способность людей противостоять судьбе я знала и без этого рассказа.
Последний рассказ, неожиданно – в декорациях африканского сафари, этакая история Крэйвена-охотника в жанре боди-хоррор, меня даже чем-то порадовал. Видимо, сказалось то, что мои ожидания сильно снизились к концу книги. Но и тут не обошлось без огрехов. Долгое разворачивание экспозиции и подвод к основному действию навевают неимоверную скуку. Хоть и довольно интересный сам по себе, африканский антураж написан тем же архаичным инверсивным языком, что и другие рассказы в сборнике, а описания донельзя банальны. Городки здесь крохотные, охотники – грозные, львы – свирепые, масаи – рослые и выносливые, а девушки – хрупкие и воздушные. Встречаются и логические анекдоты, навроде: «Женские особи привычно громаднее самцов. Природа наделила их врождённой крепостью, чтобы они могли отбивать потомство от отцов, всегда съедающих своих щенков, когда мать умирает в родах». Или: «Ему нужно было в больницу, выстоять в полевых условиях без чудодействия воли, характера и жажды к жизни не было надежды». Изобилует рассказ и отвратительными описаниями зверских убийств (столь осуждаемых автором в интервью), как-то: «Шея сливового исполина не выдержала, и он обрушился на землю с надорвавшейся головой, застывшей в неестественном повороте». Или здесь: «Другие гиены, точно по команде, в тот же миг набросились на льва с иных сторон, разрывая когтями крепкую шкуру, впиваясь в плоть его вязко, как в спелое тесто.» И всё это перемежается откровенно безобразными фразами «хищники рвали на куски надежды», «мы сильно испугом шумели», «диаметр его был настолько большим, что глазам удавалось охватить лишь его пропадающие в облаках боковые дуги». В техническом плане это просто апофеоз творчества автора. Но ближе к концу рассказа начинает разворачиваться действо трансформации. Наконец-то автор не рассказывает мне свой посыл напрямую, а пытается показать через медленное превращение, горечь непонимания и взгляд в недосягаемое счастливое прошлое. Книга, слава богам, заканчивается.
Большое удивление на фоне прочитанного вызвали у меня восторженные отзывы. Хотя, зная, что автор – владелец собственного портала критики и редактуры, как будто это и ожидаемо. Судите сами.
Роман Сенчин:
«Небыков нашел очень точный, красочный язык для своих рассказов. Ну как Гоголь для «Вечеров...».»
Язык Небыкова:
«С окончание войны, в которую Япония ввязалась, желая захватывать, порабощать, первородствовать, не силой грубой, унижением или жестокостью отвечали русские. ... Широкими объятиями принимали победители, полетными, искренними, открытыми, словно русский танец, встречали бывших врагов.»
Анна Аликевич:
«...задача рассказов автора – дать духовный ориентир...»
«Не поучать, не сохранять, не передавать, а именно вовлекать – как ни странно, основной дар и даже обязанность рассказчика. И Толстой, и Шолохов, и Гомер, и Драйзер были хорошими рассказчиками, хотя мы можем не одобрять их систему убеждений и даже стилистику. Тексты Небыкова обладают этой древней способностью – они вовлекательны, ...»
Духовные ориентиры в прозе Небыкова:
«– Значит так, старый. ... Каждый должен сберегать теперь семью. Вместе мы – крепь, а врозь – язвимы. Рыска твоя нужна, чтобы перетерпеть, переждать, когда достанет на охоте дичи. Хватит зубы сжимать, скажи, где припасы...
– Дьявол совсем поизвел бабу твою, крутит в ней, источая тело, ..., наставляет грешить против отцов.
... И заказал дед существу, чтобы тот, другой, молодой и сильный, канул со света вместо него, чтобы не было ему старому в семье указа и опасности.»
Вовлекание Небыкова:
«Слишком часто мы проходим мимо чего-то действительно стоящего, а кроме волнующей красоты, была у девушки за спиной и лютня, невероятно искусная, украшенная лентами шелковыми и неувядающими плодами сакуры.»
Елена Крюкова:
«Алексей Небыков в своих рассказах возвращает нам эту древнюю воинскую храбрость.»
Храбрость Небыкова в прозе:
«Края кратера мы достигли в конце одного из трудных, бесконечных дней, когда чувства мои проявляли уже не лучшие качества.»
Алексей Небыков в интервью газете «Комсомольская правда»:
«Когда я позиционировал свой жанр «русская хтоническая проза», мне хотелось уйти от сравнений с современным жанровым хоррором, активно прививающим нам жуткий западный натурализм; ... чрезмерную жестокость и грубость ... Все это совершенно не характерно для нашей отечественной страшной словесности, которая всегда соблюдала границы зла ...»
Границы зла Небыкова:
«Ноги мальчишки, юркие, незрелые, неестественно согнуты были крутыми углами и кричали о моей беспомощности и неспособности. Туловище мальчика было пополам разломано, и лев выскабливал внутренности шершавым языком, погрузившись мордой в самое тесто плоти.»
В заключение скажу, что наибольшим хтоническим ужасом кажется мне не проза Алексея Небыкова (кстати, он уже не совсем начинающий автор, «Неодолимая тишина света» второй его сборник), а сам факт появления в литературном мире вот таких текстообразных монстров. Факт отсутствия самокритики, редактуры и честной критики произведений автора, который сам является создателем портала критики и редактуры. Факт наличия хвалебных отзывов на откровенно сырые тексты от уважаемых в литературной среде людей. Факт продажи вот таких опусов по ценам, превышающим стоимость произведений лауреатов настоящих книжных премий. Мне с большим трудом и только через самонасилие удалось дочитать сборник. Хочется сказать «автор, верни деньги. И за моральный ущерб тоже».
А больше всего хочется, чтоб автор работал не над техникой письма, а над своей душой – способностью воспринимать и осознавать всю ужасную красоту этого мира, его равнодушную, милостивую и несправедливую многогранность, равновероятность любых событий. И уже потом учился технично и красиво обернуть это видение в художественную прозу. Не рассказывал мне о своих суждениях, а приглашал вместе поразмыслить. Хочется, чтобы нам было о чём поговорить.
