Известные писатели в своих соцсетях вспоминают Андрея Битова
Известные писатели в своих соцсетях вспоминают Андрея Битова
«Наступил роковой день - День Третий - со дня смерти Андрея Битова.
По православному Преданию, " человек умирает, и на третий день его облик изменяет ему, на девятый день - начинает тлеть его тело, на сороковой - сердце.
Так оканчивается человек".
Два дня, с тех пор, как пришла эта весть, я не могла ничего сказать... Почему-то у меня была надежда, что его все-таки выведут из искусственной комы, ведь он - столько раз как бы "умирал" и вдруг восставал от одра болезни и был такой, словно бывшее для него как небывшее: он иронизировал, даже куражился, даже хулиганил, писал стихи, рассуждал вслух, любил, насмешничал, мистифицировал и, казалось, он ещё себя покажет, он ещё явится нам в неожиданном обновлённом образе...
Наверное, явится, но уже - о т т у д а. Ведь мы как-то... не договорили!
Удивительно, мы с ним были связаны сокровенными прочнейшими связями: я познакомилась с ним более сорока лет назад, когда мой папа, заместитель главного редактора "Дружбы народов" , собирался напечатать его "Уроки Армении" и привёз Битова из ЦДЛ к нам домой. Был уже поздний вечер, я учились в девятом классе, вышла к ним. И Андрей, узнав, что я пишу стихи, попросил меня прочитать, что я и сделала, да ещё и спела несколько стихотворений под аккомпанемент пианино, чего больше никогда не происходило. А он оставил нам рукопись "Пушкинского дома" - ровно на два дня. И за это дни мы - все трое, я, папа и мама, роман прочитали...
А потом нас связывали потрясающие приключения ("мистические", говорил Андрей), путешествия, баснословные истории. Мы с ним вместе, ничего не устраивая сами, путешествовали в Грецию и Израиль, в Грузию и Францию,в Александрию и Константинополь. Мало того, мы ездили с ним и по России - в село Лыково и в село Небылое Владимирской области - с архимандритом Зиноном и моим мужем. После этого Андрей написал "Человек в пейзаже".
Степень нашего взаимного доверия была такова, что я ему рассказывала о своих сложных отношениях с духовником (!), а он - о превратностях в отношениях со своими жёнами, одна из которых была моя крестница, а другая - близкая приятельница, практически - подруга.
Я помогала ему крестить его детей и внуков, становясь крестной материю некоторых из них, а мой муж принимал исповедь у него и его семьи.
Одно время у нас даже была идея - купить общий дом (избу): сначала под Удомлей на озере, а потом - на хуторе в Печорах. В результате мы оказались с ним соседями в Переделкине, и идея избы как-то улетучилась
Но вот поразительно - при таких подчас очень глубоких, иногда - профессиональных, подчас - игровых и каких-то детских отношениях у меня практически нет никаких документальных подтверждений этого : ну, я по его просьбе написала послесловие ( на самом деле - просто эссе) к "Ожиданию обезьян", он - один раз выступал на презентации моей книги "Православие и Свобода", но даже фотографий, по большому счету, нет. Как-то это никогда не заботило, чтобы - запечатлеть, остановить мгновение: казалось, это будет разговор, продолжительностью в вечность, так будет всегда, неотъемлемо и непреложно. Естественно, как свет, как тьма, как сумерки.
Есть вот эта, где я его сфотографировала в Иерусалиме после молитвы у Гроба Господня: он на Камне Помазания освящает кресты. Есть ещё одна - с Виктором Астафьевым на пароходе "Тарас Шевченко", когда мы плыли в Афины, да и то - я самой себе не понравилась (закрыла глаза) и поэтому себя вырезала. Ну, и ещё одна: где мы, плывшие на корабле, авторы "Нового мира", высадились где-то - то ли на Земле Обетованной, то ли в предместье Афин: там и Андрей, и Олег Чухонцев, и Ирина Бенционовна Роднянская, и Виктор Астафьев, и Александр Архангельский, и я в белых брючках.
Так что нет никаких таких материальных свидетельств этой чудесной дружбы, родства, любви, богословских разговоров заполночь, откровений, взаимных провокаций, стихов, смешного маразма, любви, доверия, братства. Но я ещё обязательно об этом напишу, кое-что раскрывая, невольно пробалтываясь, но, наверное, и тая, и скрывая, потому что трудно описать неописуемое. А ведь именно об этом говорил мне Андрей: "Опиши неописуемое".
Вот, на одной из многочисленных книг, подаренных нам, есть надпись: "братику и сестричке". По главному счёту, это так и было!
Прощай, брат Андрей, братик, браток, браточек!
Вечная тебе Память и Царствие Небесное! И пусть только ты увидишь наши слёзы».
Захар Прилепин
«В России было два писателя, которые объективно имели полные права не только на звание прижизненных классиков (Битов и Валентин Григорьевич Распутин), но и на Нобелевку.
Оба ушли.
Андрей Битов сегодня.
Он из поколения рождённых в 37-38 гг. - огромного, определившего вторую половину столетия. (Высоцкий, Белла Ахмадулина, Геннадий Шпаликов, Венедикт Ерофеев, Владимир Маканин, Валентин Распутин, он). (И Юнна Мориц, Александр Андреевич Проханов, Александр Дольский).
У него волшебная проза, она меня потрясла в своё время, когда я прочёл четырёхтомник его сочинений целиком и подряд. И сам он мне очень нравился.
Мы с ним дюжину раз встречались и несколько раз от души выпивали.
Последний раз столкнулись где-то в редакции, поговорили, и пошли вместе на улицу.
- Будешь? - спросил он, и достал бутылочку коньяка, перелитую во фляжку.
Я выпил из горлышка, потом он, потом я, потом он.
Вот и всё.
Вы пили из горлышка с, не знаю, Тургеневым или Толстым?
Ну, вот.
А я пил».
Татьяна Толстая
«Не стало Андрея Битова.
Он еще где-то тут, рядом, - девяти дней ведь не прошло; давайте говорить о нем, вспоминать и ахать.И, кто умеет, смеяться.
Умер кто-то большой, очень большой, редко такие рождаются. Нам повезло, мы его знали.
Неисчислимый колосс, один из немногих. Дорогое человечество, ты опять осиротело.
День слез».
Татьяна Щербина
«Умер Андрей Битов. Мы были знакомы очень давно, и близко, и не близко, он был бессменным президентом Русского ПЕН-центра, пока однажды всё не сломалось, и ему пришлось делать выбор, ездили вместе на фестиваль во Францию, были в Германии, чтоб написать о Берлине для общей книги. В нем была живучесть, побеждавшая бесконечные хвори, его многие десятилетия вела слава - сначала самого модного прозаика, потом живого классика, ну и разное бывало. "Пушкинский дом" и "Уроки Армении" стали культовыми книгами. А сколько Андрею было лет, даже не знаю, для меня он был всегда».
Алина Витухновская
«Сегодня умер великий русский писатель — Андрей Битов. Представитель большой русской, но не советской литературы. Один из столпов русского постмодерна, мастер по уровню приближающийся к Набокову, один из создателей легендарного бесцензурного альманаха «Метрополь», вошедшего в историю русской политературы, интеллектуал и правозащитник.
Я благодарна ему за участие в моем процессе, сфабрикованном ФСК-ФСБ. Он лично приходил ко мне в тюрьму и на заседания суда. В письме к Президенту России Борису Ельцину писателей ПЕН-центра есть такие слова: «Будучи хорошо знакомы с мельчайшими подробностями дела Алины Витухновской и наблюдая за ходом процесса, мы совершенно убеждены, что суд не только не придерживается либеральных принципов независимого суда, но и находится под давлением (прямым или косвенным — в данном случае не так существенно) со стороны органов следствия и, в частности, со стороны соответствующих служб ФСБ».
Будучи президентом тогда ещё демократического ПЕН-центра, Андрей Битов заявил, что второй раз принимает участие в судебном процессе — 30 лет назад он участвовал в процессе над Бродским, и они, по его впечатлению, перекликаются.
Я никогда не забуду и его поддержку и его прозу».
Евгений Попов
УМЕР АНДРЕЙ БИТОВ. ПЛАЧУ И РЫДАЮ.
БИТОВ. ЕДИНСТВЕННЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР
«В сложную историю втянул меня юный заместитель главного редактора журнала «Дружба народов» некогда «молодой писатель» Александр Снегирев, предложив сочинить какой-либо текст к 80-летию признанного классика современной русской литературы Андрея Георгиевича Битова.
Писать про Битова, о Битове, для Битова – невозможно. Не получилось ни у кого, кроме, пожалуй, Валерия Попова. У меня тоже, скорей всего, не получится… Ну, да попытаюсь… Хочется и надо.
Дело в том, что «БОЛЬШОЕ», как известно «ВИДИТСЯ НА РАССТОЯНЬИ», а я – так уж получилось – последние сорок лет - был близок с ним, хотя, бывало, не виделись мы неделями, месяцами, а то и годами.
Близок не в том смысле, что он - мой старший друг, товарищ и брат, каковым мне был, например, Василий Павлович Аксенов. Битов, по моим наблюдениям, к себе никого никогда не подпускает, и глуп тот человек, который самонадеянно полагает, будто он Битова познал, изучил или, сдуру, решит, что Битов его вдруг ни с того, ни с сего одарил «людскою ласкою», взял в «свой круг». Свой круг у Битова неизменен: Юз Алешковский, Белла Ахмадулина, архитектор Александр Великанов, Резо Габриадзе, этолог Виктор Дольник, Михаил Жванецкий, певица Виктория Иванова, Отар Иоселиани, Грант Матевосян, Пушкин Александр Сергеевич, фотограф Юрий Рост, Володя Тарасов – мирового класса барабанщик.
То, что некоторые из этих личностей уже переместились в иной мир – значения не имеет. Ведь жизнь, как известно, вечна.
Я в сей круг не вхожу и не лезу. Во-первых, другое поколение, он – мэтр, он мне рекомендацию давал в Союз писателей СССР, откуда меня вскорости после принятия выперли. А во-вторых… ну, не вхожу и всё. Отношения у нас всегда были, есть и будут сложные. Начиная с посвящения мне рассказа «Неистовый Орландо» и заканчивая дракой неизвестно по какому поводу на ночной морозной улочке Переделкина в 1978, что ли, году. Битов, как бывший боксер, бил хорошо, но я был младше его на 9 лет. Как, впрочем, и сейчас.
Близок лишь потому, что близки мне практически все его строки. Начиная естественно, с «Пенелопы», «Бездельника», которые были про меня. Были источником радости для меня и моих товарищей. Что, дескать, смотрите-ка, кругом сплошной Советский Союз, а в нем вдруг оказался такой замечательный Андрей Битов, по образованию, кстати, тоже геолог. И заканчивая даже не «Последним из оглашенных», а усложненной лексической невнятицей совсем новых его текстов - высказываний, которые невозможно читать просто так, в которых нужно мучительно искать сверхценный смысл. По ходу чтения то обретая его, то вновь теряя.
Ведь Битов – умнейший человек, и это исключение среди крупных русских писателей второй половины ХХ века. То есть, я вовсе не хочу сказать, что Василий Аксенов, Виктор Астафьев, Фазиль Искандер, Василий Шукшин были глуповаты. Я о том, что создание прозы поверялось у них данным им от Господа даром прозы. А у творца многих прозаических шедевров Битова – даром ума и сопутствующей этому уму рефлексии.
В этом есть что-то мистическое, как при расставанием души с телом. То есть, душа, отлетая, находится пока еще тут же, рядом, а телу уже каюк.
Как упомянутому ХХ веку, бывшей советской Империи или докомпьютерному человеку, только сейчас построившему «мы наш, мы новый мир», в котором сошли с ума уже ВСЕ, и это демонстрируется городу и миру ежедневно – от Москвы до самых до окраин типа Харькова, Вашингтона, Лондона и Донецка.
Битов за свою, дай ему Господь продолжения, жизнь написал столько много мучительно завлекательного, яркого, сочного, сложного и простого, что все рассуждения о нем, попытки растолковать суть его существования в пространстве и времени заранее обречены на неуспех. Он многое, если не всё в этой жизни уже предугадал и никогда не скрывает своих предсказаний.
Выражаюсь я, скорее от смущения, как-то неясно. Поэтому чтобы пояснить эти свои смятенные фразы вспомню одну истории, произошедшую при мне в доме Беллы Ахмадуллиной.
80-е прошлого века. Выпивали тесной компанией. Какой-то посторонний, богатый кавказский врач в восторге сказал своему кумиру Битову, с которым Белла только что познакомила его:
- Вы, оказывается, так молодо выглядите, я думал, вы гораздо старше, когда читал мудрые ваши «Уроки Армении» и «Грузинский альбом».
Битов промычал что-то неопределенное, а острослов Гриша Горин немедленно пояснил:
- Это потому, что он в детском саду кушал хорошо.
И тут же быстро рассказал следующий анекдот:
«Офицеры приходят к генералу. Отдают честь.
-Товарищ генерал, ваше задание выполнено.
- А я ведь вам ничего не приказывал.
- Так мы ничего и не делали».
- Ну почему? Почему не я это сочинил? – вдруг возопил Битов в напускном, а возможно что и в подлинном отчаянии.
И я, кажется, только сейчас начинаю понимать смысл этого отчаяния. Которое заключается в том, что Битов пишет и знает, что именно он пишет.
Тогда как в прозе упомянутых выше других классиков элемент незнания того, что они делают, превалирует над выверенностью замысла, сюжета, фабулы, словосчетания, сути содеянного и его места на карте литературы – отечественной и мировой.
Я впрочем, на этом своем утверждении не настаиваю, потому что кто я такой, чтобы Битову определения давать? Без меня таких определяльщиков в его биографии было предостаточно. Начиная с того «совецкого», который пустил в обиход на заре его писательской юности малокачественную фразу «За Битова двух небитовых дают» и заканчивая тем окололитературным шустряком, который в прошлом году среди прочего оскорбительного вранья публично сообщил, что Битов деградировал, что его уже много лет никто не видел трезвым.
Битов – великий человек, который к своим 80-и годам сделал всё, что положено мужчине (дерево, дом, сын).
Который стоял у истоков Русского ПЕН-центра и первым забил тревогу, когда правозащитная ПИСАТЕЛЬСКАЯ организация стала, вопреки постулатам Джона Голсуорси, превращаться в митинговое политическое сообщество.
Битов написал столько книжек, что тот, кто прочитает их от корки до корки, имеет весомый шанс поумнеть, избыв юдоль печали и воспарив над взбаламученным, мусорным морем мира сего.
Битов поставил памятник «Чижику-пыжику» в Санкт-Петербурге и «Зайцу» – в селе Михайловском.
Битов в шестнадцать лет получил значок «Альпинист СССР».
Битов свободно говорит по-английски.
Битов является вице-президентом Международного ПЕН-клуба и почетным президентом Русского ПЕН-центра.
Битов – кавалер всяких орденов и лауреат множества премий.
Битов – почетный доктор Ереванского государственного университета и почетный гражданин города Еревана.
Первые воспоминания детства у него связаны с блокадной зимой 1941/42 года.
И если меня спросят, имея в виду Андрея Георгиевича Битова:
- Что у тебя общего с ним?
То я не стану поминать альманах «МетрОполь», годы испытаний и потерь, встречи и разговоры в Москве, Питере, Берлине, Лондоне, Софии, общие дела - как мы, например, с помощью школьной линейки делили с неизвестным мужиком на троих во время сухого «горбачевского» закона бутылку 0.75 водки в магазине «Рыба», что существовал до новых времен на улице Красносельской, около «Трех вокзалов», где он, коренной ленинградец, живет уже столько лет, что у него на подоконнике выросло дерево.
А отвечу, как скромный персонаж замечательной пьесы Людмилы Петрушевской «Чинзано», повествующей о выпивающих людях Империи:
- Общего у меня то, что я люблю его.
А уж любит ли он меня – не суть важно».
Фото А.Тягны-Рядно
«Как-то в маленьком городке Ди на юге Франции, мы сбежали с ним от фестивальной суеты.
Забрались на какую-то дикую горку.
Долго лежали в терпкой прованской траве и изучали жизнь богомолов…»
Ди. Франция. 2002.
© A.Tyagny-Ryadno
